Сергей Орлов
Калининград, Россия
Рассуждая о беге во время бега мы дополнительно мотивируем себя на это полезное времяпровождение, ибо подтверждаем это приятными ощущениями живого мира и чувством успеха при преодолении трудностей. Абсолютно не важно, в какое время года и время дня вы бегаете. Это стиль жизни, необходимость, мало зависящая от обстоятельств вашей жизни. Здесь нет потребности в приобретении дорогостоящего спортивного инвентаря и экипировки, нет необходимости в наличии спортивного зала. Достаточно лишь того, чтобы были вы и ваша воля. Всё.
Сегодня во время утренней пробежки я вспоминал физиологию человека и попытался это как-то увязать со старением и красотой. Постараюсь объяснить с минимальной научной терминологией — доступным языком.
Функции всех органов и систем напрямую связаны с газообменом, а именно с поглощением окислителя — кислорода, что необходимо для получения энергии клеток и отводом углекислого газа. Данный процесс происходит на уровне клетки и называется тканевым дыханием. Это основа нашей жизни, да и вообще органической жизни в условиях матушки Земли. Нужно сказать, что тканевое дыхание очень сложный процесс, имеющий несколько путей достижения цели — питания клетки. Основной путь — аэробный, то есть, с применением кислорода; запасной — анаэробный, где имеется некоторая экономия окислителя. Но эти подробности оставим для профессионалов-биохимиков, а не для бегунов.
Качество тканевого дыхания напрямую зависит от количества каналов, доставляющих окислитель. Эти многочисленные разветвлённые каналы называются капиллярами. Общая капиллярная сеть человека составляет сотни километров. Выяснилось, что от количества и протяженности капиллярной сети (а это именно сеть) зависит и здоровье человека, и его красота. Многие важные параметры человеческой красоты (к примеру, цвет и упругость кожи, свежесть дыхания, блеск глаз) зависят от качества и количества (протяженности) капиллярной сети. У людей, ведущих малоподвижный образ жизни, количество капилляров снижается, поскольку в таком большом орошении тканей они не нуждаются и наш организм, «умный бухгалтер», снимает лишние, не востребованные капилляры с «довольствия». В рабочем состоянии остаётся только необходимая для данного образа жизни протяжённость капиллярной сети, достаточная для средней оксигенации тканей. Это оптимизировано для жизни в так называемых «комфортных» условиях, но при таком «энергоснабжении» и старение кожи происходит быстрее. Конечно, на скорость старения человека влияет множество факторов — такие, как генетический паспорт человека, уровень гормональной активности, профессиональные перегрузки и вредности. Но образ жизни и аэробные нагрузки играют колоссальную роль. Кстати, у курящих женщин, именно по причине снижения капиллярного кровоснабжения (никотиновая смола «забивает» мелкие сосуды и капилляры кожи) кожа лица теряет цвет, блеск и упругость быстрее, чем у некурящих. Пластические операции, ботокс, гиалуроновые гели под кожу лишь только косметический ремонт «фасада», не устраняющий основные проблемы хронической гипоксии кожи как органа. Эта интересная тема о важности кровообращения заставила меня вспомнить события, которые произошли со мной в середине 90-х годов.
В то не простое постсоветское время я пришёл на новое место работы в качестве нейрохирурга-дежуранта. Работа была не престижная, но так получилось… Нужно сказать, что отделение нейрохирургии (нейротравмы, как тогда его называли) было очень живописное и очень своеобразное отделение в нашем городе, поскольку основными пациентами были люди с черепно-мозговой травмой, среди которых всегда много криминала, людей из «нижнего социального слоя». Попадались среди них не только хронические алкоголики и «братва со сроком», но и солидные люди — например, бизнесмены и силовики. Можно сказать, некоторый социальный срез общества времени становления капитализма в постсоветской России. До 90% пациентов составляли пациенты с сотрясением головного мозга, полученным чаще всего на бытовой почве в алкогольном опьянении, но присутствовали и автомобильные травмы, и огнестрельные ранения, и поножовщина.
Отделение располагалось в старом корпусе здания БСМП (больница скорой медицинской помощи — прим. ред.) немецкой постройки, где по архивным данным до войны, во времена Германии был престижный дом престарелых. За прошедшие десятилетия здание сильно обветшало и выглядело даже романтичным. Длинные коридоры, напоминающие итальянские францисканские монастыри, падающая штукатурка, стены, исписанные как жалостливыми стихами, так и эмоциональными короткими репликами (почти японская хокку), как, например, на давно не крашенной обшарпанной стене было жирно написано чёрным фломастером «б..ть, мне плохо!».
В один из январских дней середины девяностых в наше отделение поступила молодая женщина по имени Луиза с тяжёлой сочетанной спинальной травмой. Это была тридцатилетняя дама с эффектной, несколько восточной внешностью, умная и образованная, мать двоих детей. Травму она получила в результате падения с 3-го этажа на твёрдую поверхность. Упала она случайно, скрываясь от гнева ревнивого мужа — двухметрового амбала с широким живописным шрамом на правой щеке, ветерана Афганистана с имеющейся контузией и взрывным холерическим темпераментом. Разыгралась классическая драма с семейным треугольником, где разъярённый муж застал пару в номере в каком-то общежитии и начал с шумом ломать дверь — Луиза попыталась спастись через окно, не удержалась и сорвалась с карниза… Очнулась уже на койке в реанимации БСМП. Всю ночь в отделении реанимации боролись за её жизнь, и через несколько дней, после стабилизации основных функций организма её перевели в отделение нейрохирургии. Перелом 8-го и 9-го грудных позвонков с повреждением спинного мозга, с параличом нижних конечностей, нарушением функции органов таза… Кошмар для молодой и ещё вчера цветущей здоровьем женщины! После осмотра, обследования, беседы с Луизой и её мужем было принято решение (по всем канонам нейрохирургии) провести операцию по разгрузке сдавленного спинного мозга (это было доказано по рентгенографии) и вправления перелома сломанного позвонка. Операция была запланирована на следующий день и, конечно, сразу начала проводиться предоперационная подготовка. Операцию предложил я, как имеющий опыт в подобных операциях; с пациенткой и её мужем также беседовал лично — объяснил опасность промедления для тонких структур спинного мозга и необходимость реконструкции позвоночного канала. Луиза очень надеялась на то, что её ноги начнут шевелиться и она встанет. Я тоже питал эту надежду.
Нужно сказать, что в ту пору операции на позвоночнике в этой больнице проводились не часто, ну и для меня это был дебют на новом рабочем месте. Операция была назначена на следующий день, после дополнительного обследования, заготовки крови и прочего. По всем полученным данным противопоказаний к операции найдено не было. В 9 часов утра я уже был в операционной вместе с выразившим желание проассистировать нейрохирургом и ветераном Юрием Ивановичем О. Отмечу, что Юрию Ивановичу в то время уже было 76 лет, но это был крепкий старик со здоровым румянцем на щеках, отличным чувством юмора и мощными руками. Кроме того, он обладал большим опытом как в медицине вообще, так и в нейротравматологии. Я был доволен ассистентом и обдумывал план операции в очередной раз, осматривал импланты (это была титановая крюковая система фиксации из Беларуси). Наркоз проводил Михаил Никитич Л., анестезиолог, ровесник Юрия Ивановича, человек опытный, но несколько нервный и явно недовольный предстоящей, необычной для него работой. Он прекрасно понимал, что проведение наркоза при спинальной операции парализованному пациенту это всегда риск. Опыта подобных наркозов в клинике было мало. А зачем рисковать человеку, который уже давно на пенсии и больше думает о даче, чем о каких-то новых технологиях и инновациях? Короче, он был раздражен, несколько суетлив, кидал злобные взгляды на Юрия Ивановича (он его выбрал психологической жертвой). Луиза лежала на столе и улыбалась, а вокруг возились анестезистки, устанавливали капельницы и «подключичку», накладывали электроды монитора — в общем, шла обычная работа операционного блока перед началом ввода в наркоз.
Я осмотрел всё внимательно и стал ждать команды от Михаила Никитовича для перекладывания больной на живот, а чтобы своим присутствием никого не смущать, вышел в предоперационную. Через несколько минут, после проведения премедикации я, к своему ужасу, услышал крики анестезиолога:
— Ну, вот! Остановка! Я же говорил, что не нужно делать такие операции в нашей больнице! Я же говорил!
Я рывком открыл дверь и буквально ворвался в операционную. На операционном столе на спине лежала Луиза, подключенная к наркозному дыхательному аппарату. Её лицо было темным, несмотря на шумно работающий наркозный аппарат РО-6. В операционной звучал отчаявшийся голос анестезиолога, который кричал Юрию Ивановичу:
— Старый дурак! Зачем я тебя послушал! Зачем мне всё это нужно?! Ещё один труп! Остановка в систоле! У меня завтра отпуск! Это всё! Смерть! Всё бесполезно!
Это была явная паника и растерянность с излиянием отрицательной эмоциональной энергии на жертву, «козла отпущения» — в данном случае, Юрия Ивановича. К сожалению, подобная реакция не является конструктивной и неспособна найти оптимальный выход для решения проблемы. Я это понимал, но об этом не думал. Его причитания для меня были просто шумом льющейся воды, не относящейся к делу.
На фоне всего происходящего я думал только об одном: нужно принимать решение! В голове почему-то тикали часы. Время шло на секунды! Ещё минута и даже при успешном запуске сердца произойдет декортикация мозга! Человек-овощ…
Спрашиваю хрипло и резко:
— Гормоны вводили?! Адреналин?! Соду?! Где дефибриллятор?!
Ответ был отчаянный и пессимистический:
— Всё введено трижды! Ноль! Дефибриллятор оказался с разряженной батареей. Послали за другим в реанимацию! Идиоты, зачем я согласился на этот наркоз, — причитал со злобой Л.
Вокруг стола, как в карусели, кружились анестезистки, врачи, на полу валялся бесполезный разряженный немецкий дефибриллятор, а в воздухе висела атмосфера смерти… В такие минуты спасительное решение задачи рождается само, а, может быть, это и есть помощь Бога… Кто знает…Ты просишь без слов, и она приходит…
Подскакиваю к Луизе, начинаю делать непрямой массаж. Монитор показывает изолинию. Сердце стоит! Нет никакой реакции на мои движения! Я чувствовал в этот момент горечь отчаяния — ведь это я её уговорил на операцию, и я буду виновен в её смерти! Я, и только я. Мелькает образ Порфирия из Достоевского: «Ведь вы и убили, Родион Романыч!». В голове отчётливо тикали часы, но казалось, что время остановилось. Я ритмично делал закрытый массаж сердца, минуту, вторую. В сознании пролистываются страницы из патофизиологии и реаниматологии: гиперкалиемия, секвестрация жидкости, парализованные ноги, остановка в систоле, спинальный шок… Всё так, но это теория, не имеющая никакого отношения к этому процессу. Я знал одно, что должен бороться и поступить так, чтобы не допустить смерть Луизы. Я уже никого не видел вокруг, ощущал только задачу и искал выход…
Лицо Луизы оставалось тёмно-синим… Гипоксия нарастала посекундно! Ритмично работает дыхательный аппарат на фоне операционного шумового фона — шёпот, переговоры, причитания Л., звук стекла и металла…
Понимая, что времени больше нет, бегу к тазику с муравьиной кислотой (первомур в 80– 90-е года знают все хирурги), лихорадочно и одновременно хладнокровно мою руки. Выхода нет, дефибриллятора нет, да и будет ли он эффективен? Только для протокола.
Операционная сестра смотрит на меня с пониманием, надеваю халат и перчатки за секунды. Обрабатываю антисептиком грудную клетку Луизе — в операционной воцарилась полная тишина. Я обращаюсь к операционной сестре короткими фразами, с металлом в голосе, но она понимает меня с полуслова. Вскрываю грудную клетку быстро, Юрий Иванович помогает всеми силами. Сердце не работает. Правой рукой начинаю сжимать сердце, тёплое сердце Луизы. Сердце плотное, не сжимается! Прилагаю усилия, работаю кулаком ритмично. Через минуту слышу от анестезиолога: «Она порозовела (в операционной не было датчика сатурации), зрачки узкие»! Продолжаю работать кистью. Ответа от сердца нет. Одна минута, вторая, пятая. Ответа нет! Я работаю на сердце и поддерживаю циркуляцию, но оно так и не заводится! Вводим в сердце адреналин. В операционную врываются несколько анестезиологов из отделения реанимации, они тащат другой дефибриллятор, рабочий и заряженный. Даём разряд прямо в миокард, но на ЭКГ прямая линия. Я продолжаю работать правой кистью, периодически спрашиваю про зрачки и получаю оптимистический ответ, что они узкие. Автоматизма сокращения сердца мы не вернули, но циркуляцию крови поддерживаем адекватно — это уже маленькая победа! Пришедшие анестезиологи наладили мощную инфузионную терапию, льют струйно в три вены, настроены оптимистично, даже пошучивают. Это молодые и отлично образованные симпатичные парни, и с ними я чувствую себя надёжно, в команде. Нытья Л. больше нет. Мы работаем на результат. 35-я минута прямого массажа сердца — мои пальцы чувствуют единичные сокращения миокарда. Радостный гул в операционной — на ЭКГ появились неправильные фигуры кривой. Неправильные, но живые и настоящие! Сократимость, автоматизм восстанавливаются! Я продолжаю работать правой кистью. Она у меня уже каменная, но я работаю, правда, уже только вспомогательно. Сердце отчаянно оживает и начинает давать хороший выброс. Я убираю каменную руку. Сухо спрашиваю (а сам чуть не кричу от радости!) время прямого массажа. Анестезистка отвечает бодро: 45 минут! Вводим антибиотики, послойно, с дренажем по Бюллау закрываем рану. Лицо Луизы розовое и спокойное. Её транспортируют в реанимацию, я медленно пишу протокол в ординаторской, все молчат, кто-то заваривает чай. Чай горячий, сладкий и крепкий, отлично согревает и успокаивает. У меня в голове нет никаких мыслей.
Подходит Юрий Иванович, пожимает мне локоть и говорит:
— Это только ты смог. Спасибо.
Отвечаю:
— Слава Богу, но это мы все вместе.
Спрашиваю вежливо:
— Юрий Иванович, а вы не пробовали господину Л. морду набить?
Отвечает так же вежливо и устало:
— Бесполезно. Я делал это трижды. К тому же он кляузник, ещё и в суд подаст. Я уже это проходил… Он бывший парторг клиники… Редкое г…
Захожу в реанимацию. Ощущаю состояние, сочетающее отупение и торжество. Луиза пока под наркозом. Слушаю фонендоскопом. Лёгкие дышат, сердце сокращается, на ЭКГ правильная кривая. В голове простые линейные рефлекторные мысли: «Что это было? Не знаю, но она будет жить».
Утром я разговаривал с Луизой. Первое, что она у меня спросила:
— Сергей Владимирович, меня что, током убивали?
Я был немного смущён этим вопросом и задал встречный вопрос:
— Почему вы это спрашиваете, Луиза? Почему вы так думаете?
Она, улыбаясь, устало отвечает:
— Мне снилось, что я на скотобойне, где животных, именно коров, убивают током. При этом изо рта у них идёт кровавая пена. Я подумала, что и меня так же… Я видела скотобойню в детстве, в Казахстане. Утром я отхаркивалась кровавой пеной…
После некоторой паузы она спросила, а почему её оперировали не со стороны спины, как планировали. Ответил, что ей всё объяснит Юрий Иванович и вышел. Я прекрасно понимал, что ни о какой операции на позвоночнике в ближайшее время не может быть и речи. Сказать это в тот момент у меня просто не хватило духа.
Луиза осталась жива, но от операции на позвоночнике в нашей клинике пришлось отказаться. На следующий день меня к себе в кабинет вызвал главный врач. Это был мудрый человек, старше меня на 30 лет, весь седой, с понимающим, несколько беспокойным взглядом и лицом, отражающим склонность к алкоголю. Он попросил рассказать о произошедшем (ему, конечно, уже обо всем доложили), вздохнул и спросил иронично:
— Ну, и зачем нам в больнице эти операции? Проблем мало?
Я молчал. Он сам ответил на свой вопрос:
— Операции на позвоночнике нужно развивать. Это факт. Ты справишься, я знаю и уверен. За вчерашнее — спасибо. Но эту пациентку больше не трогайте. Нужно подождать. Это мнение всего руководства.
Я вышел из его кабинета с чувством что он меня понял, а, значит он меня поддерживает. Как уже сказал ранее, Луизу мы не прооперировали. Около месяца она восстанавливалась, а потом просто отказалась от всяких операций. Женщина осталась с парализованными ногами, на коляске, но бодрая, улыбчивая и оптимистично настроенная.
Перед выпиской Луизы ко мне зашел её муж. Разговор с Аркадием был странный. Это был высокого роста человек, бывший военный–«афганец», атлетического телосложения и заметным шрамом на лице. Отличался он невероятной любовью и преданностью к Луизе. Даже периодически ночевал у неё в палате нелегально, причём ложился спать прямо на пол.
Разговор был короткий, но весьма содержательный. Он сидел передо мной и улыбался. Большой, сильный и измученный:
— Спасибо, док. Спас. Спасибо. Я всё знаю. Сестры рассказали, да и Юрий Иванович…
Он вздохнул.
Отвечаю:
— Спасли, это так. Но цель не достигнута. Она парализована и не ходит. И я не уверен, что проведённая сейчас операция на позвоночнике будет эффективна. Время упущено.
Он говорит, улыбаясь. Но то, что он излагает, кажется мне непонятным, и я даже вначале не воспринимаю его речь серьезно. Он говорит глухо:
— А знаешь, док, это даже хорошо! Это судьба. Я без неё не могу. Не могу, и всё. А она гуляет. Я ведь на работе, а она гуляет. У нас двое сыновей! А сейчас она в кресле. Колясочница. И всегда будет со мной. Так что, всё к лучшему. Не надо никаких операций больше…
Мы помолчали минут пять. Я почему-то его понял, и его слова не показались мне абсурдными. Затем он крепко пожал мне руку и ушёл, переваливаясь мягко, как кошка, большой и беззащитный. Я почему-то подумал, что живое сердце Луизы было нужно больше всех ему…
В течение последующих десяти лет мы выполняли почти все современные операции на позвоночнике при травмах и заболеваниях, и стали одной из передовых клиник страны. Один из моих великих учителей, профессор Юрий Зубков, говорил мне, что если начало дела начинается без препятствий и ошибок, это не к добру. И весьма возможно, что это ложный путь. А если сразу не всё гладко клеится, есть препятствия и неудачи, но имеется стремление и желание победить, то шанс на правильное решение возрастает. Жизнь подтверждает его пророческие слова.
Конечно, этот короткий рассказ не про хирургию позвоночника и её трудностях. Он совсем о другом. Наверное, каждому из нас в тяжёлое кризисное время приходится принимать важные решения. При этом решения эти могут быть единственно правильными и спасительными.
И в этот критический период мы обращаемся к себе внутреннему, настоящему, без картинки пафоса и театра, и не вербально молитвенно просим помощи. И в этот момент мы и получаем правильный совет и помощь. Это порождает действие, которое спасает (ситуацию, жизнь, судьбу). Что это? Каков механизм этого? Кто-то считает, что это коллективный бессознательный опыт предшествующих поколений. Может быть… Но я уверен, что это и есть Бог!